Результаты поиска по запросу «

Рыжая веснушки голая

»
Запрос:
Создатель поста:
Теги (через запятую):



Вечерний костёр(БЛ) Бесконечное лето Ru VN ...Визуальные новеллы фэндомы 

Вечерний костёр(БЛ),Бесконечное лето,Ru VN,Русскоязычные визуальные новеллы,Отечественные визуальные новеллы,Визуальные новеллы,фэндомы
Развернуть

Фанфики(БЛ) Бесконечное лето Ru VN Семен(БЛ) Кошкоробот(БЛ) очередной бред и другие действующие лица(БЛ) Дубликат(БЛ) ...Визуальные новеллы фэндомы 

Продолжение
1 глава http://vn.reactor.cc/post/2310619
2 глава http://vn.reactor.cc/post/2336203
3 глава http://vn.reactor.cc/post/2344710
4 глава, часть 1 http://vn.reactor.cc/post/2360187
4 глава, часть 2 http://vn.reactor.cc/post/2363608
4 глава, часть 3 http://vn.reactor.cc/post/2367158
5 глава http://vn.reactor.cc/post/2381587
6 глава http://vn.reactor.cc/post/2397063
7 глава http://vn.reactor.cc/post/2425682
8 глава http://vn.reactor.cc/post/2452127
9 глава http://vn.reactor.cc/post/2482636
10 глава http://vn.reactor.cc/post/2507756
11 глава http://vn.reactor.cc/post/2531986
12 глава http://vn.reactor.cc/post/2544376

XIII
Прилив

– … меня Яна зовут.

Мне нужно время, чтобы придти в себя, поэтому я лежу с закрытыми глазами и считаю в уме до ста. Странно, но никто не пытается меня спасать, делать искусственное дыхание, бегать вокруг в панике и кричать: «Вызовите скорую!». Вместо этого меня окружает тишина летней ночи: шелест листьев, стрекот кузнечиков, звон комара, пиликанье какой-то ночной птицы. И запахи: пахнет травой, слегка пылью, сиренью и чуть-чуть грибной сыростью, как от близкого леса. Я лежу на животе, лицом в ладонях, что-то не тяжелое давит мне на спину, и, судя по ощущениям, моя зимняя куртка куда-то исчезла. Я уже все понимаю, но боюсь, не верю и боюсь. Но счет до ста завершен и нужно приоткрыть один глаз.
Осторожно поворачиваю голову влево и открываю, действительно, сперва один глаз, потом второй. Ночь и искусственный свет, много света. Галогенные прожектора отражаются на полированном корпусе кошкоробота Яны.
– Ты хотел со мной познакомиться, меня Яна зовут.
Воистину, только механические, по происхождению, существа способны столь терпеливо повторять одно и тоже.
Я не нахожу ничего умнее, чем сказать.
– Очень приятно, а я Семен.
– Я знаю, – отвечает Яна. Ты познакомился?
– Ну, э-э-э-э… Да.
Учитывая обстоятельства, это, похоже, единственно возможный ответ.
– До свиданья.
Какой хорошо воспитанный робот.
– Яна, подожди!
Яна замирает в неустойчивой позе сделав на носках пол-оборота от меня в сторону… Бараков? Складов? Не понятно, в общем, какие-то достаточно приземистые и длинные красно-кирпичные строения на границе освещенного пространства. Но равновесие так держать, это дополнительные затраты энергии, поэтому неведома зверушка опять разворачивается ко мне лицом, опускается на всю ступню и терпеливо ждет, а я, за это время, успеваю сесть, подтянуть ноги, отряхнуть лицо и грудь от мусора и обнаружить, что я одет все в ту же пионерскую форму без галстука, только вместо шортов – длинные брюки, как я и ходил половину времени в лагере, как я и сел в автобус. Еще – рюкзак и сумка на плече.
– Где мы?
– В лагере.
Ответ в стиле анекдота, но роботу можно. Этому роботу пока ещё нужны конкретные вопросы, а я пока ещё не готов к ним.
– В нашем лагере?
Хотя, откуда в нашем лагере взяться прожекторам на стадионе?
– Нет.
– Ладно, спасибо за ответы. Тебя можно будет потом еще поспрашивать?
– Да.
И убежала куда-то к … Вспомнил слово, к пакгаузам.
А я, наконец-то, встаю на ноги и оглядываюсь. То, что я на спортплощадке «Совенка» я понял уже давно, я достаточно по ней потоптался, чтобы узнать в любом ракурсе и в любое время суток, даже если ее изуродуют прожекторными вышками и отгородят от леса с севера тремя пакгаузами, а с востока трехэтажным зданием из силикатного кирпича, в котором, даже я, никогда не служивший, безошибочно определяю казарму. А вот с посетителями спортплощадки все гораздо интересней – вся площадь футбольного поля, и беговая дорожка вокруг заняты построившимися в прямоугольные формации пионерами. Человеческие прямоугольники: шесть человек по фронту и десять человек в глубину, где-то больше, где-то меньше, чем десять, но, в среднем, по шестьдесят человек. Собственно, я сам стоял в одной из этих коробочек и выпал со своего места, когда меня разбудила Яна.
Пионеры, спящие стоя пионеры и персонал, построенные по лагерям, ну или по узлам, как хотите. Вспоминаю Олин рассказ про работу здешней системы. Видимо, как раз сейчас и происходит очистка памяти пионеров, а взамен им показывают яркие и красочные сны, о том, как им хорошо дома. По рядам периодически проносятся какие-то движения, пионеры начинают что-то бормотать, шевелить глазами – в общем, ведут себя именно как люди видящие сон. И в этот двенадцатичасовой сон нужно вместить целый год жизни, бедные пионерские мозги. А мне, две недели назад, в это время, показывали кино под вспышки молний, не знаю, может быть система хотела донести до меня какую-то информацию, а может я стал случайным зрителем. Не зря же: «Между сменами циклов, в узлах остаются только мониторы», – вспоминаю. И вспоминаю еще одну вещь – марш зомби-Ульянок. Был такой эпизод в моей пионерской биографии, был еще до пробуждения, но вот запал в память. Не знаю: мой личный это кошмар, к реальности не имеющий отношения, или сбой программы лагеря, но бегал я, однажды, от такой же коробочки по всему «Совенку». А может, увидел вот такое, как сейчас, не осознал, но запомнил и во сне уже интерпретировал как колонну зомби.
Черт, я поддаюсь гневу, но честное слово, то, что вытворял Палач, это невинная детская шалость против вот таких издевательств над людьми! Никогда и никому не расскажу, что я сейчас вижу, хотя сам не забуду. Не знаю, насколько это было оправдано, когда все создавалось, но это зрелище нескольких тысяч отключенных и находящихся под внешним управлением людей отвратительно. И еще, я понимаю тех, кто увидев вот это, увидел только тела, молодые здоровые тела приспособленные к пересадке сознания.
Пытаюсь их будить, мечусь от амазонок к Сашке, от Сашки к футболистам, от футболистов к кибернетикам, от кибернетиков ко Второму. Бужу сперва нежно, осторожно и ласково, потом все жестче и жестче. Максимум, что мне удается, это вывести Ульяну из коробочки, она послушно идет за мной, но едва я отпускаю ее руку – возвращается на свое место. Наконец устаю бегать от пионера к пионеру, иду к трибунам, снимаю рюкзак с плеч и сажусь на скамью, вытянув ноги. Постепенно успокаиваюсь, гнев и паника прячутся назад, туда, где они хранятся, на случай необходимости, а я пытаюсь проанализировать увиденное. Ну, правда, только пытаюсь. И единственный вывод, к которому я прихожу, это то, что до утра больше ничего происходить не будет, а без ответа остаются вопросы: почему я не потерял память, и почему я сейчас бегаю, как ошпаренный, а не сплю в общем строю, как порядочный пионер, ну, или как порядочный физрук, подозрения имеются, а ответа нет.
Кстати, хочется есть, я же ничего не ел, с самого обеда, но, не гоже, правда, бросать своих, вдруг их без меня, скажем, э-э-э, утащат на опыты. Они сами или их образы, хранящиеся в моей памяти, выдернули меня назад из такого-же сна, это, кстати, и есть моя гипотеза, а я, за это, буду их охранять. Нет, действительно, страшно «отойти на минуточку» и вернуться к пустому месту, поэтому стараюсь не обращать внимания на голод, сутки я уж, как-нибудь без еды проживу. Поэтому я сижу на трибуне, стараюсь не думать об еде, пялюсь на своих, боясь отвернуться, хотя и понимаю, что здесь нет никого, кроме сомнамбулированных пионеров. Раза два происходят какие-то перемещения – пары одинаковых пионеров из разных лагерей меняются между собой местами, иногда, на границе освещенного пространства мелькает алюминиевый панцирь Яны, и всё, больше ничего не происходит, только постепенно начинает сереть небо.

Главные ворота поселка, площадка перед воротами, на площадке пятеро: я, Шурик, Толик, Виола и баба Глаша, которая значительно моложе, чем та, которую я знаю. Мы стоим на краю площадки, а по шоссе к нам приближается колонна Икарусов. Вот подходит первый, останавливается напротив нас и открывает двери. Толик достает откуда-то выключатель, направляет на Шурика, потом опускает. Шурик что-то говорит, тогда Толик еще раз поднимает выключатель, набирает код и стреляет. Шурик вздрагивает, отворачивается от нас и делает шаг к автобусу, потом с трудом поворачивается, с трудом делает прощальный взмах рукой, хочет что-то сказать но не может, снова отворачивается от нас и садится в Икарус, двигаясь деревянной, ковыляющей походкой. Баба Глаша терпеливо ждет, потом садится следом. Автобус рычит, разворачивается на площадке и уезжает, а его место занимает следующий, следующий, следующий… Наконец, доходит очередь и до нашего автобуса. Толик вопросительно смотрит на меня, я киваю, тогда он стреляет в меня из выключателя. Последнее, что я успеваю запомнить, это то, что левый глаз Виолы, оказывается, поменял цвет с карего на синий.

Воскресенье, узел номер ноль, он же… Чуть не сказал «пионерлагерь «Совенок», но нет, это называется поселок «Шлюз» или в/ч, номер которой я не стал запоминать, он же, очевидно, мифический райцентр. Пионеры неделю назад уехали по лагерям, а я позорно проспал этот момент и остался здесь.
В прошлое воскресенье, когда проснулся – долго потягивался, долго открывал глаза, я оказывается успел завернуться в свою верную портьеру-парус, улечся между скамьями трибун и мне было тепло и удобно, а проснулся я от голода. И, пока выпутывался из портьеры и соображал, что и как – не сразу понял, что пионеры уехали и стадион опустел. Я подскочил, да. Я побежал к воротам, да. Я еще застал не осевшую пыль, но что толку? Я даже пытался догнать автобусы, бегом, потом трусцой, потом шагом, пока не выдохся. Потом вернулся. Пока возвращался – утешал себя тем, что дождусь следующего цикла. Две недели то я на консервах, грибах и ягодах проживу. Поэтому, сразу от ворот, пошел в столовую, благо, где лежат ключи я знаю, но открывать столовую не пришлось, столовая была открыта и полна пионеров.
Двойники, кажется, что все они, со всех лагерей, были там. Скажу честно – я испугался. Представьте себе шесть десятков одинаковых людей, которые сидят за столами и механически поглощают обед. Перловку, кажется. Ложки синхронно совершали плавные движения от тарелок к ртам, челюсти равномерно и однообразно, и синхронно же двигались, взгляды направленные прямо вперед и ни одного постороннего звука: ни слова, ни вздоха. Я сейчас понимаю, что меня они даже не замечали, в этом своем странном трансе, но зайти в столовую я так и не решился. На кухне тоже, кстати, хозяйничали двойники, я и туда попытался сунуться, но, открыв дверь и увидев эту картину, так и остался на улице. Вернее, зашел, когда обед уже закончился и все мои вторые, третьи, тридцать третьи Я, включая кухонный наряд, разошлись.

Я на борту катера. Вокруг крашенное в зеленый и серый цвета железо с острыми краями, где-то под ногами вибрирует дизель, пахнет соляркой, дизельным выхлопом и рекой: гниющими водорослями и рыбой. Из рубки в кокпит выходя две женщины – две Виолы. Одна постарше, лет тридцати пяти, с синими глазами; другая лет на восемь помладше с глазами карими. Та, что постарше: в деловом костюме, с плащом перекинутым через руку, и с дипломатом в другой руке.
Старшая подходит ко мне, мы обнимаемся, и я замечаю мелькнувшую слезинку. Уходящая Виола что-то говорит, потом подает, в пришвартованную к корме катера лодку, плащ и дипломат, потом я помогаю ей перелезть самой. Принимающий Виолу подмигивает мне и на прощание машет рукой. Я распускаю швартовый конец и лодка отходит от катера на длину буксира. Теперь видно, что там не одна лодка, а целая связка – пять или шесть.
Виола остающаяся уходит в рубку, а в кокпите появляется Толик. Он не спал несколько ночей: глаза красные и опухшие, под глазами мешки, движения несколько замедленные. Толик встает рядом со мной и смотрит на лодки, а там Виолы уже не видно, Виола уже сделала инъекцию себе и компаньону и теперь спит. Солнце и дизельный выхлоп режут глаза, а мы все пытаемся что-то разглядеть в лодках. Наконец Толик машет мне рукой: «Руби!»
Нагибаюсь над водой и ножом полосую по натянутому буксиру. Какое-то время лодки еще висят на не перерезанных прядях, потом буксир лопается окончательно и связка лодок начинает удаляться от нас. Когда связка оказывается напротив оконечности острова Дальний она начинает мерцать, постепенно становится все более прозрачной и, наконец, исчезает. Толик достает из кармана черного комбинезона секундомер, отсчитывает минуту, кивает головой, и уходит назад, в рубку.
И я понимаю, что теперь всё. Возвращаемся.


Так и жил первые дни цикла: ночевал в тренерской на матах, спорткомплекс в здешних палестинах не пользуется популярностью, и, наверное, заполняется только между циклами; по вечерам совершал набеги на столовую и питался тем, что было в холодильнике, так и не приучив себя к посещению столовой вместе со всеми; а днем ходил по лагерю, наблюдая за пионерами и обходя окрестности.

Очень короткий сон. На складской тележке, привязанные, лежат три человека. Я закрепляю веревку на поручне тележки и, разогнав, отправляю тележку в туман. Тут же присутствуют две Виолы: одна постарше, другая помоложе, одна с синими глазами, другая с карими.

Планировка поселка, в общем-то, повторяет привычный «Совенок», даже Генда присутствует, но там, где в лагере стоят двухместные домики, здесь поставлено несколько трехэтажных корпусов. Вот, если бы не пакгаузы с железнодорожными путями, если бы не казарма; не трехэтажный же куб-модуль, то ли административного, то ли лабораторного назначения, я не стал сразу разбираться, он был заперт и окна первого этажа высоко – не допрыгнуть, вместо одноэтажного здания администрации лагеря; не химлаборатория в здании кружков слева и не механические мастерские в здании кружков справа; то я бы решил, что это дом отдыха, какого-то богатого предприятия советских времен, куда работники приезжали, заплатив доступную цену, на выходные или на весь отпуск.

Хозяйственные ворота, у ворот четверо: я, дневальный и еще один человек. И еще Виола. Тут же, багажником к воротам, стоит Волга, с заведенным мотором. Виола возится со страховочным поясом, пытаясь застегнуть его на себе, но он рассчитан на здоровых мужиков, а с ее талии просто сваливается, тогда она бросает пояс на землю, обматывается вокруг пояса веревкой и что-то говорит мне, показывая пять пальцев, я киваю, третий человек тоже кивает и достает из кармана секундомер. Мы с дневальным приоткрываем створки ворот и оказывается, что в десяти метрах от забора начинается туман. Виола пожимает плечами и шагает в стену тумана, а я подбираю конец веревки и начинаю его медленно пропускать через руки, поддерживая в натянутом состоянии. Некоторое время силуэт Виолы еще виден в тумане, а потом перед нами остается только молочная стена с уходящей в нее веревкой. Минута, две, три...Человек с секундомером отмеряет пять минут, встает рядом со мной и подхватывает веревку, вдвоем мы начинаем ее тянуть, медленно и настойчиво, пока на чистом пространстве не показывается Виола. Она отцепляет веревку и мы втроем садимся в Волгу, оставляя дневального закрывать ворота, а сами несемся к главным воротам. Там тоже туман, только не молочный, а розовый. Виола, оставив нас ждать у машины, подходит к самой границе тумана, потом отступает на четыре шага и чего-то ждет. В стене тумана намечается выпуклость, постепенно приобретающая контуры человеческой фигуры. Через несколько минут фигура отделяется от тумана и делает неуверенный шаг по направлению к Виоле, теперь с туманной стеной ее связывает только два жгута выходящие откуда-то из лопаток и исчезающие в тумане-родителе. Теперь уже видно, что это девочка, лет восьми, тело ее полупрозрачно и состоит из того-же тумана, а в теле угадываются чуть менее прозрачные внутренние органы. Девочка пытается сделать еще шаг, но Виола опережает ее, подбегает к ней и они обнимают друг-друга. Некоторое время больше ничего не происходит, потом девочка начинает расти и взрослеть: вот ей уже лет двенадцать, пятнадцать, восемнадцать, двадцать пять, черты лица и фигура становятся все более и более похожими на Виолины. Человек с секундомером не выдерживает, отворачивается и прячется за воротами. Где-то на заднем плане звучит чей-то голос: «Роды часто выглядят пугающе». Я продолжаю смотреть, когда девушка из тумана достигает возраста двадцати семи — тридцати лет, Виола, продолжая обнимать девушку, делает вместе с ней несколько шагов назад, туманные пуповины при этом обрываются, а девушка начинает обретать материальность: она теряет прозрачность, кожа приобретает розоватый оттенок, губы краснеют, наконец, девушка размыкает объятия, открывает глаза и смотрит в мою сторону карими глазами, в которых отсутствует всякая мысль. Ноги у Виолы подкашиваются, я бросаюсь к ней на помощь, но Виоле удается устоять на ногах, она только тяжело опирается о моё плечо. Наконец Виола справляется со слабостью, снимает с себя халат и накидывает его на девушку, от прикосновения Виолы девушка вздрагивает и еще раз оглядывается, только уже совершенно осмысленно. А Виола берет девушку за руку и выдыхает мне в ухо: «В машину!». Я довожу обеих до машины и Волга, под управлением человека с секундомером улетает к медпункту, а я остаюсь и смотрю на туман.
– Ну здравствуй, мама!
Но туман не ответит, он вообще не материален, в обычном смысле, и разума в нем не больше, чем в кирпиче.


Детальный осмотр начал с жилых корпусов: все пыльно, заброшено и со следами поспешного ухода: не собранные постели в спальнях, брошенные вещи, не помытые чашки на столах. Магнитофон в одной из комнат – серебристая «Вега» на полу, рядом с кроватью и полочка с кассетами над прикроватной тумбочкой. Сорок кассет, по двадцать в два ряда, точнее тридцать девять кассет – одной, из середины, не хватает, из-за этого полочка, чем-то напоминает щербатый рот. Долго стоял, решался, потом все-таки включил магнитофон, что удивительно – работает. Повертел в руках кассеты, несколько даже послушал – коллекция поздне-советского рока: все эти «Круизы», «Альфы», «Черный кофе» и прочая, и прочая, и прочая… И репертуар не мой, и чужое брать не хотелось – оставил все, как есть. А вот еще одна чья-то спальня пополнила мою библиотеку еще одной книгой местного издания: «Развитие, внедренных в кору головного мозга высших приматов, устойчивых нейтринных структур» за авторством некоей В. Ц. Коллайдер. Тоже «для служебного пользования», тоже тираж двести экземпляров. Когда-нибудь я ее даже прочитаю, я просто обязан это сделать, как высший примат, с внедренной в кору головного мозга устойчивой нейтринной структурой.

Еще короткий сон. Я несу Толяныча на носилках к медпункту, а он шипит и ругается. Впереди несут еще двое носилок, но люди на них лежат молча. Мы бежим, впереди нас бежит Виола и распахивает перед нами двери медпункта.

На месте музыкального кружка оказалась бильярдная, в смысле, здание то же самое, но вместо рояля – бильярдный стол, на глухой стене – стойка с киями и треугольником, на столе – россыпь шаров. Поскольку меня никто не видел – не удержался от искушения и пару раз ударил. Тут же, у одной из стен три стола с инкрустацией в виде шахматных досок, на одном – неоконченная партия, судя по расположению фигур, белые слишком энергично поперли вперед, зарвались, и сейчас хорошо, если сведут в ничью. По идее, где-то здесь же должны быть и костяшки домино.
Эстрада на месте, библиотека на месте, медпункт на месте. Медпункт, правда, побогаче лагерного: каменное здание, две двухместных палаты, одна одноместная, процедурная, физиотерапия, операционная и еще, отдельно, стоматологический кабинет.
Пляж, как пляж, ничего особенного. На лодочной лодки все вытащены на песок и перевернуты кверху килем, около пристани из воды торчит рубка утонувшего катера. Спустил лодку на воду, сплавал на остров – земляника на месте.
После пристани прогулялся к старому лагерю, он здесь тоже присутствует и в куда более приличном состоянии, чем во всех «Совятах», жилым он, правда, не выглядит, но хоть подниматься по лестницам и ходить по второму этажу можно без риска. Вот, в бомбоубежище попасть не смог, двадцать метров от люка и я уперся в кирпичную кладку.
Наконец, вернулся к трехэтажному зданию, тому, что на месте административного корпуса. Притащил стол и, со стола, разбив окно, смог проникнуть внутрь. Второй этаж, вход на который по центральной лестнице, судя по обстановке кабинетов, весь был отдан местному начальству и канцелярии. Первый и третий этажи заняты рабочими кабинетами и лабораториями, на третьем этаже был когда-то пожар, последствия которого так толком и не ликвидировали: разбитые и заколоченные фанерой окна, закопченный потолок на всем этаже, раскуроченные стойки с электронным оборудованием и раскрытые железные ящики с запасными платами, тут же паяльник, тут же какие-то, провода, протянутые на живую нитку, от стойки к стойке. Похоже, что, уже после пожара, пытались запустить какую-то установку и так все и бросили.
Иногда встречал Яну, она мелькала и пропадала, на контакт механоид сама не шла, а я не звал, только махал рукой издалека и получал такой же взмах в ответ.

Ранее-ранее утро, площадь, на площади собралась небольшая толпа – персонал готовый к эвакуации. Чемоданы, сумки, тюки, какие-то, люди напряжены и волнуются, какая-то женщина всхлипывает, только детям все равно, несколько детей бегают друг за другом вокруг чемоданов, наконец, самый маленький спотыкается, падает, и начинает громко реветь. Тут нервы у родителей не выдерживают и родители начинают отлавливать своих чад и требовать от них поведения, соответствующего моменту. Но меня все это не касается – я остаюсь. Собственно, моего желания никто и не спрашивает, но оно, в данном случае совпадает с направлением мысли начальства. Чтобы не раздражать эвакуируемых, я отошел подальше и развлекаюсь тем, что смотрю на памятник боковым зрением, если удачно подобрать ракурс, то вместо памятника, какое то время видно черный цилиндр, поглощающий свет, потом памятник принимает свой привычный облик неизвестного мне мужика поправляющего очки. Наконец, прямо на площадь, со стороны хозяйственных ворот подъезжает транспорт: автобус и два армейских Урала. Эвакуируемые грузятся, толпа редеет, остаются только провожающие, наконец машины отъезжают, я слышу, как сигналит головной Урал перед воротами, черный цилиндр на месте Генды, на мгновение становится виден всем желающим, по поселку проносится порыв ледяного ветра, двигатели Уралов взревывают в последний раз, и наступает тишина. Я пересекаю площадь и подхожу к памятнику, от Генды распространяется тепло, слабая вибрация и гул, как от трансформаторной будки. Меня кто-то зовет, я оглядываюсь – на крыльце модуля стоит замдиректора и машет мне рукой.

Двойники вели себя тихо и пристойно. Просто какое-то царство не кровожадных зомби: на меня никак не реагируют, между собой не общаются, или общаются так, что я этого не воспринимаю, не торопясь бродят по лагерю, выполняя хозработы. Нашел Второго, попытался его расшевелить – бесполезно. Кстати, живут двойники в той самой трехэтажной казарме, да и вообще, их жизнь напоминает какой-то трудовой лагерь. Идеальные работники: едят перловку, работают двенадцать часов в день, полный орднунг унд дисципляйн, зарплаты не требуют, а то, что несколько заторможенные, так это можно простить. Я даже восхитился создателями всей этой системы: вот есть свободные пионеры, есть куча одежды, которую попортили дети за предыдущий цикл, эти вещи нужно постирать, починить и погладить, есть поселок, который нужно содержать в порядке. Осталось только заставить первых исполнять второе и третье. Правда, все это довольно бестолково получается, ну, я надеюсь, за неделю они управятся.
Дважды приходили вагоны, тогда двойники, кроме кухонного наряда, всё бросали и шли их разгружать. В те самые пакгаузы. Продовольствие и немного одежды, в том числе, двенадцать комплектов футбольной формы, каковая форма меня даже порадовала – не зря команду организовал. Не знаю, как потом продукты попадают в лагеря и как они попали сюда, но одно звено в этой цепочке я увидел.
А еще я скучал: по тренировкам, по девочкам, по волейболу нашему вечернему, по бабуле, по футболистам моим, по Рыжику. Вчера же праздник, этого, как его, Нептуна, вот, как там справились?
В среду посетила меня светлая мысль: можно же не ждать две недели, а приехать в лагерь вместе со Вторым, главное – дождаться автобуса и не потерять Второго из виду.
И сны. Очень реалистичные сны, каждую ночь, правда, как правило, без звука. То есть звуки есть, но нет человеческой речи, даже если я с кем-то разговариваю. Что-то происходит в моих мозгах.
В четверг встретил Пионера. Нет, все прошло без эксцессов, он был в том же сонном состоянии, что и все остальные и точно также занимался хозработами: стирал и гладил пионерскую одежонку, сходил однажды в наряд по кухне, пока мозг его пребывал в грезах, но до четверга я Пионера здесь не встречал. Не встречал и позволил себе расслабиться. Не знаю откуда он появился, видимо, где-то есть место, откуда появляются вот такие – дематериализованные до конца цикла, где воскресают пионеры, получившие серьезные повреждения, где появляются новые персонажи, вроде Александры, или такие, которыми нужно заполнить лагеря, уничтоженные Палачом. Видимо, на это нужно время, поэтому эти люди не успевают к началу цикла. Не знаю, но, когда мне навстречу из-за угла шагнул Пионер, я, совершенно автоматически, отшатнулся назад. А Пионер прошел мимо, неловкой, чуть косолапой походкой здешних зомби, не обращая ни на что внимания, как и все здесь, неся ведро кухонных отбросов. Я даже забыл о Втором, я ходил за Пионером все эти оставшиеся дни. Чтобы убедиться, что это действительно он, я даже частично снял с него рубашку, не знаю, что ему грезилось в этот момент, но он не сопротивлялся, а маленький ромбический шрам на плече я увидел. И еще, я по прежнему не вижу его глаз, у всех прочих двойников я глаза, пусть и не живые, но вижу, а у Пионера – нет. Я, наплевав на страх, нет на ужас, даже побывал несколько раз в казарме и порылся в его вещах, а ведь я испытывал настоящий ужас перед массовым скоплением своих двойников и брезгливость от таких своих действий, от копания в чужих вещах, я имею в виду. Но копался я не зря, смартфон в тумбочке у Пионера я нашел. Точно такой же, как лежит у меня в сумке, рядом с выключателем. Это еще одно отличие Пионера от всех нас прочих – таскающих старые кнопочные модели. Я, кстати, так и не рискнул включить ни тот, ни этот смарт – страшно. Если рассуждать логически, там должно быть что-то, что напоминает Пионеру о том, кем он был там, снаружи, не в своих грезах, в этом поселке «Шлюз», а дальше. Ведь что делает каждый из нас, приехав в «Совенок»? Смотрит на экран телефона, пытаясь дозвониться.

Я опять на площади, сижу на лавочке прислонившись спиной к стене административного модуля. Очень удобно, в этой стене модуля окна глухие и открыть их нельзя и с крыльца меня тоже не видно, а от площади меня отгораживает ряд кустов и, дополнительно, маскирует тень от модуля. Эту лавочку явно вкопали с умыслом – не попадаться на глаза начальству. Меня можно заметить из окон жилого корпуса, в «Совенке» на его месте стоят с первого по четвертый домики, но корпус пустой – позавчера эвакуировались почти все обитатели поселка, остались: дежурный персонал техников, два отделения охраны, чуть-чуть начальства и несколько научных групп, заканчивающих свои программы. Ну и мы – копии. Ко мне подсаживается человек, черт, как его назвать то? Человек-прототип? Крестный отец? Не знаю, в общем, я чуть похож на него лицом и, говорят, что-то должно быть у меня в голове от его знаний и памяти – не знаю, сколько не копался, ничего не находил. Новым начальством контакты между прототипами и копиями, почему-то не поощряются, поэтому мы ограничиваемся кивками и парой фраз. Подошедший достает пачку сигарет, вытягивает губами одну, предлагает мне, я отказываюсь. Он хлопает себя по карманам, потом вопросительно смотрит на меня, я протягиваю подошедшему зажигалку, он закуривает, делает несколько затяжек, потом выбрасывает сигарету в трехлитровую консервную банку из-под томат-пасты, стоящую здесь же, возле лавочки, специально для этой цели и уходит. А там, где он только что сидел, остается лежать кассета. Обычная МК-60 белого цвета, на боку написано печатными буквами: «Выслушай меня». Я куда-то прячу кассету и бегу в столовую.

А вчера, под вечер, я, все-таки, нашел эту недостающую кассету, обычную МК-60, с надписью карандашом на наклеенной бумажке: «Прослушай меня». Нашел под металлическим отливом окна административного модуля. Там, под этим окном, когда-то стояла лавочка и, приспособленная в качестве пепельницы, большая консервная банка из-под томат-пасты, лавочки давно нет, а вот банка осталась. И вот, этой ночью, я, наконец, прослушал запись, с дефектами, с шумами, на пределе громкости, но прослушал.
«Привет Семен, надеюсь, ты слушаешь это, когда я уже уехал, и не побежишь будить меня, в поисках истины.
Сначала о грустном. Во-первых, все проекты остановили из-за недостатка финансирования, а наш институт закрыли и продали в виде «имущественного комплекса». Не спрашивай, что это и как это, здесь у вас коммунизм и светлое будущее, а наверху – смена режима, дикий капитализм, первоначальное накопление капитала и продажа Родины оптом и в розницу. Во-вторых, через два дня, лично собирается прибыть новый хозяин, посмотреть на свое приобретение. В третьих, на руинах института будет функционировать коммерческое предприятие, какое-нибудь ТОО «Новая жизнь». Собственно, новый директор института и назначен для передачи имущества.
Рассказал о грустном, расскажу о плохом. Это ТОО может продавать только одну вещь – разработки института, то есть вас. Вы, конечно, никакие не разработки, вы, вообще, появились не запланировано и неожиданно, но ценность вы представляете огромную. Дело в том, что в ваши тела можно записать любую личность, и запись изменит это тело, в соответствии с тем, кто там будет записан. Представь себе, что тебя, в пассивной фазе, подводят к какому-нибудь старику, или не старику, не важно, подключают вас к аппаратуре, тело донора умирает, а его память и сознание оказываются в твоем молодом и красивом теле, которое, в течение пары месяцев полностью, вплоть до отпечатков пальцев и расположения родинок, превращается в тело того старика, каким был он в семнадцать-девятнадцать лет и этого счастливчика, оказывается, ждет целая еще одна жизнь впереди. Долгая счастливая жизнь.
Золотой телец и инстинкт самосохранения, они заменяют, кому мозг, кому совесть, поэтому процесс, как говорится, пошел. Дело для вас осложняется еще тем, что вас юридически, в составе проданного имущественного комплекса не существует, ни как личностей, ни как, прости меня, имущества. Вы юридически равны персонажам «Вольфенштейна», в который играет Толяныч на директорском компьютере, и прав у вас примерно столько-же.
Технически, вы к приему чужой личности способны в первый цикл после окончания активной фазы, когда ваша накопленная личность уже исчезла, а развившийся мозг активно ищет, чем заполнить пустоту, и в панике хватается за предложенную замену. Вот такой метод лечения и омоложения организма.
Сейчас еще пришло в голову то, что планы на вас появились где-то в восемьдесят седьмом. Не зря же Денисовна пять лет назад, под надуманным предлогом, продавила решение о применении по вам выключателя, может это, конечно и совпадение, но тот предлог, об опасности исходящей от вас, не выдерживает никакой критики, а вот вас в активной фазе мы извели всех, чтобы не было соблазна. Я говорю «мы», это, потому что не отказываюсь от ответственности.
О моих мотивах. Не могу сказать, что я это делаю исключительно из-за вас, я не настолько принципиален в этом вопросе, я бы пожалел вас, но я бы пережил, наверное. Хотя, многие, особенно старшее поколение, искренне относится к вам, как к своим детям. А мне главное, надо было бы почаще напоминать себе, что мне на вас наплевать. Но вот я, к своему удивлению, оказался больным на голову патриотом, который не хочет, чтобы моя страна выпустила в мир эту мерзость – практически ритуальный каннибализм. А еще я, как выяснилось, люблю человечество, и не хочу, чтобы оно этой мерзостью воспользовалось, а оно ведь с радостью воспользуется. Так-что, напрасно мы дали вам появиться на свет, одни расстройства от вас.
Что вам делать – решайте вы сами, ты, кстати, сейчас единственный в активной фазе, так что решать за всех тебе. Поговорить можешь с Виолой и, не удивляйся, с Толянычем. На счет Денисовны, все же, не знаю, все-таки бабка при номенклатурной должности и себе на уме.
И еще, мы саботировали этот процесс сколько могли, но миром, как в песне, правят собаки. Мы не смогли вас защитить, прости меня. Не хочется, но придется действовать неформально, и можете пострадать и вы, но я утешаю себя тем, опять же, что на вас мне наплевать. Главное не забыть бы об этом.
Еще раз прости. Удачи. Надеюсь, предоставленные самим себе, вы выкарабкаетесь.
Да, вы все-таки принимаете наши личности в себя, когда только-только появляетесь и сами, как гусята к мамке, бежите к нам, и если успеваете добежать, в течение первых трех часов, то, теоретически, получается точная копия. Врут, посмотри на нас с тобой.
Вроде все сказал. Прослушивать этот сумбур не буду, а то начну передиктовывать.
Пока! Встретимся на Луне, на параде в честь Дня Победы.»
Развернуть

Вечерний костёр(БЛ) Бесконечное лето Ru VN ...Визуальные новеллы фэндомы 

Невероятно мотивирующий заголовок,после которого ты встанешь и сделаешь 15 отжиманий.

Вечерний костёр(БЛ),Бесконечное лето,Ru VN,Русскоязычные визуальные новеллы,Отечественные визуальные новеллы,Визуальные новеллы,фэндомы
Развернуть

Вечерний костёр(БЛ) Бесконечное лето Soviet Games Ru VN ...Визуальные новеллы фэндомы 

Сегодня без креатива =)

Вечерний костёр(БЛ),Бесконечное лето,Soviet Games,Ru VN,Русскоязычные визуальные новеллы,Отечественные визуальные новеллы,Визуальные новеллы,фэндомы
Развернуть

Вечерний костёр(БЛ) Бесконечное лето Ru VN ...Визуальные новеллы фэндомы 

Вечерний костёр(БЛ),Бесконечное лето,Ru VN,Русскоязычные визуальные новеллы,Отечественные визуальные новеллы,Визуальные новеллы,фэндомы
Развернуть

Фанфики(БЛ) Бесконечное лето Ru VN Алиса(БЛ) Ульяна(БЛ) Семен(БЛ) и другие действующие лица(БЛ) Ольга Дмитриевна(БЛ) очередной бред Дубликат(БЛ) ...Визуальные новеллы фэндомы 

Продолжение
1 глава http://vn.reactor.cc/post/2310619
2 глава http://vn.reactor.cc/post/2336203
3 глава http://vn.reactor.cc/post/2344710
4 глава, часть 1 http://vn.reactor.cc/post/2360187
4 глава, часть 2 http://vn.reactor.cc/post/2363608
4 глава, часть 3 http://vn.reactor.cc/post/2367158
5 глава http://vn.reactor.cc/post/2381587
6 глава http://vn.reactor.cc/post/2397063
7 глава http://vn.reactor.cc/post/2425682
8 глава http://vn.reactor.cc/post/2452127
9 глава http://vn.reactor.cc/post/2482636
10 глава http://vn.reactor.cc/post/2507756
11 глава http://vn.reactor.cc/post/2531986


XII
Разлом

Утром, по привычке, просыпаюсь в полседьмого утра и жду – кто прибежит первой: Сашка или Ульяна. Потом соображаю, что никого не будет, еще некоторое время валяюсь, но, раз уж проснулся, встаю и выползаю на свет божий. Последнее утро цикла, гм, а еще – последнее утро разумного… Нет, не так – последнее утро Физрука Разумного, ерничаю, но, если бы не было надежды на повторную активацию, то ходил бы мрачнее мрачного. Правда, все равно, нервничаю, от того и ерничаю. Наскоро плещу себе воды в лицо, собираю постель, скатываю в рулон матрац с подушкой, чтобы уже к этому вопросу не возвращаться и начинаю собирать рюкзак. Хотя, конечно, что там собирать и зачем? Банка консервов, как последний привет беглому пионеру из бомбоубежища – выкидываем; ножик и ложка, украденные на кухне в первом лагере – оставляем, вдруг пригодятся; будильник, украденный там же, у вожатой – тоже оставляем; свисток и монетку – на шею; два рисунка: рыжие висящие у меня на шее и морской царь с автографами – укладываю между двумя почетными грамотами, сворачиваю в трубку и отправляю в боковой карман рюкзака, плотный картон грамот не даст помяться бумаге. Вот, вроде бы и все, легковат рюкзачок, ну уж какой есть. Раз он со мной все эти циклы прошел, то пусть будет, надеюсь, содержимое свое он сохранит. Что еще? Парус, он же портьера, он же плед – беру. Вот теперь точно всё. Застегиваю клапан рюкзака, еще раз взвешиваю рюкзак в руке – нормально, зато не устану. И началось в деревне утро. В восемь утра прибегает Ульяна: разбудить меня и потребовать сдать постель на склад. Вот, кстати, об Ульяне, чего я не заметил, так это какого-то изменения в наших отношениях после вчерашней романтики. Точнее, с моей-то стороны эти изменения присутствуют – я с большим трудом прячу смущение, а Ульяна – все та же ракета, когда ехидная, когда обаятельно-улыбчивая, конечно остепенившаяся, после пробуждения-активации, но темперамент, его не изменить. В общем, на пинках Ульянки, сдаю Алисе белье еще до завтрака.
– Правильно сделал, что сейчас принес, а то после завтрака вся эта пионерская кодла навалится и здесь случится толпа.
Потом завтрак: омлет с колбасой, кстати, с укропом и зеленым луком, в первый раз такое за смену. Потом, опять вдвоем, отправляемся в спортзал и начинаем инвентаризацию.
Я так надеялся, что быть физруком в «Совенке», это необременительная синекура, о чем и говорю Ульяне. Слова такого Ульяна не знает, не входит оно в словарный запас четырнадцатилетних девочек, но, после разъяснения, возмущается до самой глубины своей ракетной души.
– Ты что! Ну, я не спорю, ты хорошо поработал и с футболом, и с праздником этим. Но вот скажи, вот ты этим не занимался, все на меня свалил, а приходят ко мне пионеры: «Ульяна, нам нужны гантели», – или ракетки, да хоть скакалки! А я стою и, дура-дурой, глазами хлопаю. Нет уж, давай сейчас все сосчитаем и будем знать: что есть, чего нет, а что нужно заказать.
И мы три часа проводим инвентаризацию, слово инвентаризация, Ульяна, кстати тоже не знала, но тут хоть разъяснять не пришлось, чихая от пыли в кладовой, забираясь на чердак, в поисках «чего-нибудь еще, вдруг оно там лежит» и требуя у Алисы с вожатой переместить оба спортивных велосипеда (Старт-шоссе, на трубках, восемь скоростей. Как горели глаза у Рыжика!) с Алисиного склада в кладовую спорткомплекса (Да забирайте их, только отстаньте, наконец!). Где-то там-же, в кладовой, я оставил и свое смущение и опять мне с Ульяной легко и свободно, и опять я то покрикиваю на нее, то подтруниваю над ней, а то называю Рыжиком. А, когда все уже учтено и записано, мне оказывают доверие и просят помочь со сборами чемодана и я четыре раза перекладываю и переукладываю трусы, гольфы, футболки юбки и шорты, так, чтобы этот чемодан, наконец, закрылся. И мы идем уже на обед и там встречаемся с совершенно замотанными Алисой и Ольгой.
– Семен, где отчет?
Угу, понятно, спокойной смерти мне не ждать.
– Ольга, до отъезда еще четыре часа, уж, как-нибудь напишу.
– Напиши, сделай милость. И заявку не забудь.
Вот сейчас, молочный суп доем и напишу. Кстати, могли бы и покалорийнее чего предложить, а то поедем позже обычного, ехать непонятно сколько. Вернуть консервы в рюкзак? Ладно, пойду отчет писать, и заявку, кстати. О! Двенадцать комплектов футбольной формы для детей семи – десяти лет, слабо? Два комплекта велоэкипировки, слабо? Байдарка «Салют» две штуки, слабо? Швертбот «Кадет» две штуки, слабо? Не будите во мне зверя, а то будет вам заявка от меня, напоследок. В таком ехидном настроении и выхожу на свежий воздух.
– Сём, ты куда сейчас? – Ульянка.
– К себе, отчет писать.
– Я с тобой. Хочу в заявку написать кое-что.
В лагере пусто: пионеры, сидя по домикам, укладывают чемоданы, обмениваются адресами, обещают писать друг-другу или даже приехать в гости, ага. Доходим, никого не встретив, с Ульяной до спортзала, смотрим на дверь, смотрим через дорогу на безлюдный пляж, смотрим друг на друга, грустно вздыхаем и идем заниматься делами.
В тренерской я сажусь за отчет, а Ульяна, некоторое время, грызет ручку придумывая заявку, потом говорит, что «пойдет еще раз в кладовой посмотрит» и исчезает. А я начинаю сочинять: футбольная команда – раз, волейбольная команда – написал, потом вычеркнул, потом опять написал, секция бега – это я про Сашку с фрейлинами, инвентаризация спортивного инвентаря – четыре (список прилагается). Теперь о потребностях, беру новый лист и пишу сверху: Заявка.
– Не помешал?
Дождались. Подтягиваю сумку с выключателем к себе и начинаю воевать с застежкой.
– Извини, я с со своим дурацким ультиматумом заставил тебя вчера понервничать. Это не правильно, наверное, особенно по отношению к тебе. Надо было сразу, а не слушать этих психологов. Ты мужик крепкий, ты бы выдержал. Вот, смотри сам, ....
После «смотри сам» следует еще какое-то слово, но я его не разбираю. Пионер протягивает мне смартфон, экраном ко мне, я мельком гляжу на него: там мельтешат геометрические фигуры, складывающиеся, непонятным мне образом, в человеческое лицо, и я уже не могу отвести глаза или закрыть веки. Во-вторых, парализует мышцы шеи и я не могу отвернуть голову. Волна паралича прокатывается от глазных яблок вниз по всему организму и я превращаюсь в статую, мысли тоже становятся вялыми и нужно делать огромное усилие чтобы просто осознавать себя. Потом в тренерской начинает звучать незнакомая мелодия и я понимаю, что вот-вот вспомню, что-то важное. Важное и ужасное, после чего я перестану существовать. Потом я начинаю видеть кроме экрана смартфона и обстановки тренерской что-то еще, как будто на стены тренерской проецируют фильм, больше всего это похоже на обстановку в реанимационной палате откуда-то из импортного кино про клинику: сплошные приборы, нержавеющая сталь и стерильность. Я слышу голос: «…, кажется просыпается», – и какое-то движение вне поля зрения. И опять это слово, то же, что произнес Пионер. Кажется, это какое-то имя. Моё имя, и мне нужно только вспомнить своё имя и я проснусь. Но я не хочу, я Семен! Сёмка! Физрук! Царь морской! В панике я пытаюсь отгородиться от необходимости вспомнить мысленно и отшатнуться от адской машинки физически. Видимо, не смотря на паралич, какое-то движение мне все же удается, потому что Пионер сочувственно и успокаивающе говорит
– Не сопротивляйся, …, будет только хуже, лучше ныряй сразу, как с вышки, и не бойся. Потом, если захочешь, мы еще выпьем за Персунова. Он ведь был, все-же, неплохим парнем.
Опять это непонятное слово. «Почему был?» – Отстраненно думаю я, все еще пытаясь отгородиться от навязываемого мне воспоминания и, постепенно, сдаваясь, и тут Пионер, совсем как я недавно, скалит зубы, рычит и отрывает смартфон от моего лица, целясь экраном куда-то мне за спину, а меня начинает потихоньку отпускать. Отступает и исчезает неизвестное страшное воспоминание, онемение в мышцах сменяется жжением, поднимающемся в обратном порядке: от пальцев ног к глазным яблокам и я невыносимо медленно вытягиваю из сумки выключатель. Тут за спиной щелкает тетива, моя щека чувствует колебание воздуха, а из плеча Пионера, прямо из сустава, вырастает арбалетный болт. И больше ничего, некоторое время, не происходит: Пионер, все так-же, скаля зубы и рыча, целится экраном смартфона мне за спину, только рука его дрожит все сильнее да вокруг болта на его рубашке медленно расползается красное пятно, я подтягиваю выключатель к себе, сталкивая пальцем резиновый колпачок с объектива и сдвигая ползунок в положение «Включено». Тут сзади раздается вскрик и кто-то, хотя, почему «кто-то», Ульяна-же – больше некому, падает; Пионер роняет смартфон на стол, пытается поднять его раненой правой рукой, бледнеет, чертыхается и тянется к смартфону левой; а я, двумя руками, наконец-то, отрываю выключатель от стола, направляя объектив на Пионера, и, не разбираясь с дисковым номеронабирателем, дважды жму на крайние кнопки. Выключатель вздрагивает, а на меня накатывает настоящая боль.
Оказывается, вот такая, принудительная дематериализация, это очень больно: каждая клеточка тела кричит и просит сохранить ей жизнь, боль такая, что она прочищает имеющиеся между нами, двойниками, каналы связи, и я чувствую все, что чувствует Пионер. Мыслей не улавливаю, но вот чувства и эмоции – этого добра хватает, и доминирует, конечно, боль. Она заполняет все, весь его организм, и хватает еще и на меня, и на окружающий мир вокруг: Пионера жжет изнутри и снаружи, Пионера расплющивает, скручивает и растягивает по всем направлениям одновременно, Пионера бьет током, режет ножом и пилит пилой. И все-же Пионер находит силы, чтобы прошептать мне, прерываясь на хриплые вздохи.
– Идиот. Ты. Даже. Отсрочки. Не получил. Через неделю. Здесь же.
А когда боль становится совсем нестерпимой он, неожиданно грустно, говорит.
– Ну почему же ты так, друже?
И я впервые вижу глаза Пионера, с расширившимися от боли во всю радужку зрачками, и вижу в них только печаль и не вижу никакой злобы, никакого безумия.
Наконец, разум покидает это тело и связь между нами прерывается. Чужая боль меня отпускает, сквозь Пионера начинает просвечивать противоположная стена, арбалетный болт со стуком падает на пол, вот от Пионера остается только контур, потом исчезает и контур, а я осторожно кладу выключатель на стол, машинально сдвигая ползунок в положение «Откл».
Мышцы в организме сейчас отсутствуют, руки трясутся, как у старика, колени гнутся под весом туловища, но я, все-же, умудряюсь встать из-за стола и обернуться к двери. Прямо на полу, в дверях тренерской, держась обеими руками за голову, сидит Ульянка.
Когда Пионер выстрелил из своего смартфона в Ульянку, и ее разум занялся борьбой за сохранение личности, тело и подсознание, предоставленные сами себе, сделали то, к чему их готовили: защитили Узел номер один от Пионера: на счет «Раз» рычагом взвести тетиву, на счет «Два» положить болт в желоб, на счет «Три» прицелиться и на счет «Четыре» выстрелить, стараясь не задеть этого тормоза Персунова, ведь он, почему-то, нравится хозяйке. Это самая логичная версия, но мне симпатичнее другая: Ульянка кинулась защищать меня сама и сознательно, наплевав на начинающийся паралич и рассыпающееся на кусочки сознание. В пользу этого говорит для меня хотя бы то, что она попала Пионеру всего лишь в плечо, а не куда-нибудь в глаз или в сонную артерию.
Я ковыляю к Рыжику и, не знаю какими силами, беру на руки и переношу к себе на кровать, раскатав коленом рулон матраса.
– Сёмка, – Ульяна закрывает глаза и шепчет. Подержи меня за руку.
И я послушно беру Ульяну за руку, подсаживаюсь рядом на матрас, а потом начинаю рассказывать сказку.
– Жила-была одна маленькая девочка. У нее были рыжие волосы и голубые глаза, одеваться она любила в красную футболку и шорты, и еще у нее был плюшевый медведь…
– Эй! Я не маленькая!
– Конечно не маленькая, раз целовалась, но речь то не о тебе. Хотя и звали ее, как тебя – Ульяна.
– Сёмка?
– Что?
– Автобус скоро, давай в автобусе расскажешь.
– А ты идти сможешь?
– Я попробую.
И мы пробуем, для начала, оба встать, кряхтя и держась за мебель, и хватаясь друг за друга, чтобы не упасть. Я смотрю на рюкзак, одновременно давая организму возможность привыкнуть к вертикальному положению. Возьму, пожалуй, он легкий. Прячу выключатель в сумку, потом отправляю туда-же Пионеров смартфон, вешаю сумку через плечо и уже протягиваю руку к рюкзаку, когда меня останавливает Ульяна.
– Оставь, тебе еще мой чемодан нести.
– А сама?
– Ничего не знаю, целовался – неси чемодан! А то вожатой расскажу!
Ни секунды не верю в угрозу Ульяны, но спорить сейчас нет ни сил, ни желания, только мысленно представляю, как я торгуюсь с Ульяной в ее домике: «Твой поцелуй не стоит переноски чемодана, пакет с футболками, не больше!»
Я, все-таки, беру свой рюкзак и мы, полторы калеки, еле переставляя ноги, выходим, наконец, из спортзала. Постепенно мое состояние начинает, если не улучшаться, то, по крайней мере, я к нему привыкаю, Ульяна тоже понемногу приходит в себя. Говорить о случившемся совершенно не хочется, говорить вообще не хочется, и все наше общение от спортзала, до домика ограничивается моей фразой «дешево отделались», и Ульянкиным кивком.
В домике у амазонок выясняется, что Ульяна про чемодан пошутила и потащит сама. Хватает ее на три с половиной шага, до ступенек крыльца, с которых она этот чемодан просто спихивает.
– Сёмк, может оставим его здесь? Я только медведя заберу.
– Ох ты Рыжик. Давай чемодан сюда, а взамен тащи мой рюкзак – он легкий.
– Сём, а может все-таки оставить его?
Пресекаю дискуссию напомнив о поцелуе, мол, раз целовал, то чемодан потащу, а Ульянка обижается.
– Дурак.
И дальше идет молча, но идет рядом, держась за мою свободную руку.
Мы идем в сторону калитки в Старый лагерь, а потом сворачиваем на поперечную аллею, к кружку кибернетики. Пионеры еще собирают чемоданы по домикам или только-только выползают на улицу и запирают двери, кто-то, что-то забыв, пробегает нам навстречу, здороваясь на ходу, но нам с Ульяной, с нашим нынешним темпом передвижения, успеть бы к автобусу.
По этой аллее я пришел в этот лагерь, по ней же и ухожу. Вот тут, на крыльце клубов сидели зайцы; а вот там, у ворот, две недели спустя, Шурик прощался со своим детищем, а я стоял примерно там же, где сейчас и подглядывал; и отсюда же я впервые увидел Олю, как она шла босиком в легкомысленном платьице; смотрю направо, в сторону площади, вон там, напротив административного корпуса я познакомился с Ольгой и долго убеждал ее принять меня в лагерь в качестве физрука, а Алиса и Ульяна стояли за спиной у Ольги с арбалетами в руках. Сказал бы нам с Ульяной кто, что вот мы будем идти к автобусу и неловко молчать. Где и когда оно поменялось, мое к ней отношение? Когда мы поцеловались у нее на крыльце? Или чуть раньше, когда я поцеловал ее спящую? Когда она из Ульяны стала Рыжиком? Или еще раньше, когда я увидел во сне ее повзрослевшую? Пишем сочинение, простое школьное сочинение: «Образ Ульяны в сознании Семена Персунова», ага. Начинаем с введения, чего проще, жила-была одна маленькая девочка… Черты характера: отрицательные, и далее, по пунктам; положительные, и еще одно перечисление; нейтральные, и снова список. Шило в заднице, язва в характере и склонность к проказам прилагаются. Однажды она встретилась с этим тормозом Персуновым и, двое суток спустя, ей пришлось просить у него помощи, а он взял, и не отмахнулся от нее, и два наших героя, при всем их несходстве, подружилась. А потом у них внезапно оказались общие интересы и относилась эта девочка к Персунову, как к любимому старшему брату: самый умный; самый сильный; его можно подразнить – он свой, он простит; в него можно поплакать – он свой, он поймет; а еще об него можно погреться и он просто мягкий. Я ничего не забыл? Забыл, еще ему тоже нужно помогать, потому что он же, как брат. А потом он взял и сдуру поцеловал девочку во сне, но девочка была в том неуверенна и решила проверить, сравнить ощущения, так сказать. Введение закончено, переходим к основной части… И я ясно представляю себе тетрадь в линейку, чистую страницу, и, как я грызу ручку, пытаясь хоть что-то выдавить из себя. И двойка красной пастой, как итог моих трудов, и рядом с двойкой: «Тема не раскрыта»! Вот оно мне надо, такое сочинение писать? Радовался бы жизни, впитывал бы эманации приятностей, тем более Персунову этому существовать осталось от силы часов пять и не надо раскрывать тему, пока еще есть возможность спустить все на тормозах. Мне то все равно, а вот Рыжик в опасности, тем более девочка и так подарила мне первый в своей жизни поцелуй. Явно же первый, не с Шуриком же ей было целоваться.
– Сём, ты чего молчишь? Ты обиделся? На дурака обиделся?
Вспоминаю вкус этих губ и улыбаюсь.
– Это ты молчишь, а я думаю. О тебе, между прочим.
А вот это был неожиданный ход с моей стороны, Ульяна краснеет и замолкает. Еще на некоторое время.
– Сём. Я тоже. Думаю.
– Ну, о себе каждый человек постоянно думает. Даже если не осознает этого.
– Сём, я не о том. Я о тебе думала. Ты…
Но, что именно – я, я узнать не успеваю, нас догоняет Алиса.
– Ну что, живые, уезжать не хотите?
Я открываю рот, чтобы поругать Алису за «живых», но она смотрит мне в глаза, улыбается и отрицательно качает головой.
– Проснувшиеся, активированные – какая разница! Я не хочу их, – и кивает в сторону домика Кати и Вики, обижать. Главное, чтобы меня поняли. И еще, Семен, ты, конечно, все это забудешь, если не врешь. Но мы все тебя любим, а Ульянка – та просто влюблена по уши. Как тебя нет поблизости, так только о тебе и говорит: «Семен то, Семен сё…», – забавно слушать.
Ульянка опять краснеет и убегает вперед. Ну, как убегает, чуть ускоряет шаг и разрывает дистанцию, быстрее двигаться мы с ней сейчас не способны. Я только укоризненно смотрю на Алису.
– Зачем ребенка смущаешь?
– Она сама тебе не скажет, ты, пенёк слепой, не замечаешь, а твоё время почти закончилось, так что приходится мне правду говорить. Кто-то же должен.
Я вдруг вспоминаю, что в два раза старше Ульяны и это не изменить. Как и то, что Рыжик навсегда так и останется четырнадцатилетней девочкой.
– Девочки-подростки иногда влюбляются во взрослых мужчин. – Многозначительно говорю я.
И, перебивая собирающуюся что-то сказать Алису, продолжаю со вздохом, чтобы уж быть честным до конца.
– … со взрослыми мужчинами, в отношении девочек-подростков, тоже бывают такие случаи. Я только надеюсь, что это пройдет.
– Эх вы, голуби. – Алиса смотрит мне в глаза и сочувственно улыбается. Разбирайтесь сами, только, имей в виду, обидишь Ульянку – голову оторву, и наплевать мне, будешь ты понимать, что творишь или нет.
Наконец мы доползаем до стоянки, где уже поданы автобусы. Да, два автобуса, почему я раньше не замечал второго? Или потому что всегда прибегал на остановку в последний момент; или вообще не прибегал, убегая или отключаясь в лесу, в бомбоубежище, на пристани или в домике? Бело-зеленый ЛАЗ для младших уже подан, туда-же нацелились и обе помощницы бабы Глаши, доктор, кажется, едет с нами. Ах-да, рейсового же вечером не будет и все должны уехать сейчас. Опять всплывает в голове обрывок чужого знания: «Между сменами циклов в узлах остаются только мониторы», ну и баба Глаша, но ей закон не писан. Как и в день приезда, октябрята опять обступили вожатую и опять внимают. Наконец инструктаж закончен и мелочь, толкаясь, лезет в автобус, лезет, но не вся. Мои футболисты подбегают ко мне прощаться – двенадцать футболистов, плюс Васька.
– А ты приедешь на следующий год? А то пришлют кого-нибудь другого...
– Надеюсь, что приеду.
Правда это уже буду не совсем я, а так, обрубок, но может этого никто и не заметит. Мальчикам жму руку, девочек, их всего три в команде, обнимаю. Всё, пока! ЛАЗ закрывает двери, сигналит на прощание, разворачивается и уезжает, а на его место подруливает наш Икарус. Наша очередь.
Подходит Ольга, начинает инструктаж, про то, как вести себя в автобусе, потом натыкается на мой ироничный взгляд и замолкает.
– Впрочем, Семен едет с вами, так что, я надеюсь, все будет нормально. Семен, я рассчитываю на тебя.
А уж как я на себя рассчитываю.
– Доедем, Оль.
И, еще один сюрприз, Ольга обнимается со всеми нами. Что-то изменилось за эту смену в этом мире.
Наконец, последним обнимаюсь с Ольгой, нет, сейчас с Олей, она мне шепчет на ухо: «Спасибо за смену. Еще увидимся», я тоже отвечаю ей в том же духе и забираюсь в автобус. Я еще стою на ступеньках, когда дверь сзади меня закрывается и Икарус начинает разворачиваться. Последнее, что я вижу в водительское стекло, это баба Глаша, выглядывающая в приоткрытые ворота, машу ей рукой, но не уверен, заметила ли она меня.
Ульяна, вопросительно глядя, держит место. Ну конечно, Уля, а с кем я еще сяду? Вот, с Алисой разве еще могу, так она тоже рядом – через проход. Оглядываю диспозицию: Лена со Вторым – молчат, Второй все так же виновато улыбается, Лена в режиме стесняши; Женя о чем то спорит с Электроником; Шурик развалился один, на двух сиденьях; Сашка и Мику, Саша избегает моего взгляда, а Мику, наоборот, расплывается в улыбке.
– Ой, Семен, ты гитару так и не вернул, но это не страшно, все равно она списана, ты только не забудь про нее в следующую смену.
Пока пробираюсь по проходу к креслу, чуть смущенно переглядываемся с Ульяной и, как-то молчаливо договариваемся, что личную тему не обсуждаем.
Ну вот и всё, за окном проплывает ближайшая к воротам опора ЛЭП, до свидания, «Совенок».
Сколько уезжал из лагеря, столько раз наблюдал процесс отключения пионеров. Во-первых, после посадки в автобус, постепенно теряется интерес к происходящему за окном; потом круг общения сужается до ближайших соседей по автобусу; потом выключаются эмоции и расфокусируется взгляд. Можно что-то спрашивать или шутить и тебе даже ответят, но ответят как-то отстраненно и безразлично. Пионеры еще разговаривают между собой, но личности, эмоций в этих разговорах не больше, чем в разговоре двух радиоприемников. Потом, где-то через пару часов, затихают и разговоры, и пионеры погружаются в сон. Девочки мои какое-то время еще сопротивляются, но сон оказывается сильнее. Последней засыпает Ульяна, вцепившаяся в мою руку так, что белеют пальцы. Потом отключаюсь и я.

Просыпаюсь от того, что замерз. Открываю глаза – все тот же почерневший потолок, все та же люстра с паутиной. За окном – серость. То ли восемь утра, то ли пять часов вечера. Хочется есть. Сажусь, смотрю на монитор – комп ушел, почему-то, в синий экран. Перезагружаю и плетусь на кухню – очень хочется есть. На ходу пытаюсь вспомнить свой сон, бесполезно. Помню, что снилось что-то яркое. Лето, да снилось лето, как будто я был подростком, или чуть постарше чем подростком. Девочки, почти ровесницы. Дети помладше. Про встречу однокурсников ничего не помню – был ли я на ней? Какое сегодня число? Который час?
В холодильнике продуктов, как смысла в речах политика, придется выбираться наружу. Пересчитываю наличность – чуть меньше пятиста рублей. Комп, наконец, перезагрузился, лезу в интернет-банк – на карточке что-то около шести тысяч. Негусто, но до конца месяца хватит, а там должны прийти деньги от одного заказчика. Глянул на время – два часа назад я должен был уехать на встречу, что-ж обойдутся без меня. Но есть хочется, одеваюсь и выхожу на улицу. Надо бы в магазин, только я, почему-то, прохожу мимо ближайшего и иду дальше… Наконец соображаю, что магазин остался в трех кварталах позади и останавливаюсь. Стою перед какой-то школой, потом вспоминаю – интернат. Меня обтекает стайка детишек, лет от семи до десяти, поднимаются на крыльцо, стоят, смотрят на меня.
– Дядь, вас как зовут?
Оглядываюсь – отставший. Совсем мелкий, может даже еще и не семь, а шесть лет, вместо одного зуба – дырка.
– Семен.
– Семен, а расскажите мне, пожалуйста, сказку.
Присаживаюсь перед ним на корточки, но малька подхватывает на руки какая-то женщина, примерно моя ровесница, не знаю, кто ее научил красить волосы в фиолетовый цвет, но ей идет. И эти зеленые глазищи, в которых так легко утонуть – очень опасная женщина.
– Гришаня, не подходи к незнакомым дядям, сколько раз тебе повторять!
– А он не незнакомый! Я спросил, как его зовут.
И женщина уже обращается ко мне.
– Извините пожалуйста. Он ко всем так пристает, просит, чтоб ему сказку рассказали.
Машу рукой, ерунда мол.
– А вы к нам по объявлению? Нам вообще-то физрук нужен. Тогда вам на второй этаж, мимо бюста Генды и налево. А там спросите директора – Ольгу Дмитриевну.
– Нет, вы знаете, боюсь, что я здесь просто так. Извините пожалуйста.
Что за Генда такая? Иду дальше, но уже не такой сонный. Еще одна стайка школьников, эти постарше. Стоят на тротуаре, обсуждают какой-то праздник. Ах-да, каникулы же. Пока прохожу сквозь эту толпу слышу реплики о том, что программа, конечно, для детей, но праздник удался, а морской царь это просто… Что «просто» уже не слышу. Выхожу со школьного двора. Так, надо пройти квартал двухэтажек и потом принять чуть правее и выйдешь прямо к гипермаркету.
Позади шум машины.
– Простите, вы не подскажете?
Оглядываюсь. Маленькая пожилая японская праворулька, за рулем девушка лет двадцати двух – двадцати четырех. Светлые, почти белые волосы собранные в косы, застенчивая улыбка, синие глаза, пальто с капюшоном.
– Мне нужно проехать по адресу…
И протягивает мне флаер. Нахожу там адрес, объясняю как доехать.
– Вас подвезти?
– Нет спасибо.
Благодарит и уезжает, оставив флаер в моих руках. На флаере оранжевый силуэт девушки с гитарой. Выкидывать жалко, аккуратно, чтобы не помять, прячу флаер во внутренний карман куртки.
Двухэтажки заканчиваются, вон он, нужный мне гипер.
– Берегись!
Но поздно. Я ничего не успеваю сделать, когда в меня врезаются. Оказалось я стою на накатанной ледяной дорожке и, одновременно, на пути какой-то первокурсницы. Падаем оба одновременно, одновременно оба же и садимся
– Детство решила вспомнить? По дорожке покататься?
Первокурсница сдергивает с себя сбившуюся на лоб вязаную шапочку, освобождая рыжие волосы, собранные в два пучка, хитро смотрит на меня голубыми глазами. Потом вскакивает на ноги и...
– Зануда, хватит злиться.
И уже откуда-то из-за спины.
– А меня Ульяна зовут...
Да я и не злился. Разве можно на такую рыжуху злиться.
Незапланированная прогулка закончилась, пора домой, вот только еду куплю. Дорогой Семен, лапшу с каким вкусом вы предпочитаете? Курицы или говядины? Но, в итоге, беру упаковку пельменей и буханку хлеба. Все, сейчас на автобус и я дома. Поужинать и за монитор, и это будет минус еще одни сутки моей жизни.
Уже на выходе из гипера соображаю, что батарейки в мышке на последнем издыхании и приходится возвращаться. Ближайшим местом, где торгуют батарейками, оказывается лавочка со всяким электронным, электрическим и компьютерным барахлом: от лампочек и кипятильников, до кард-ридеров и блоков питания. Почему ее, до сих пор, не выгнал арендодатель и не заменил чем-нибудь более респектабельным я не знаю. Стою, жду, пока продавец разберется с двумя предыдущими покупателями и от скуки разглядываю внутренности лавки, у входа, лицом к прилавку, стоит робот. Очень мастерски сделанный макет робота: робот, женского пола, с кошачьими ушами и хвостом. Полированный алюминий, резиновая гофра на сочленениях, решетка вместо рта, фотоэлементы закрыты черной зеркальной полосой. И бумажка рядом, с надписью красным маркером: «Не продается!» Разглядываю робота, удивляюсь чьим то рукам, растущим из нужного места и поворачиваюсь к, наконец-то, освобождающемуся продавцу.
Кто-то дергает меня за полу куртки.
– Меня Яна зовут.
– Что?
Поворачиваюсь.
– Меня Яна зовут.
– Что!!!
Робот, сошел со своего места и смотрит своей зеркальной полоской мне в глаза. А я вижу свое отражение в этой полоске, вижу, как молодеет моё лицо, как на заднем плане начинает проступать отражение ворот с пятиконечной звездой, а потом, уже в моей голове, открывается дверь и вместо витрин лавки я вижу и узнаю людей: Лена, Алиса, Александра, Ульяна, Катя с Викой, Мику, Второй, Ольга, Шурик, Женя, Сыроежкин, баба Глаша, футболисты – все двенадцать и примкнувший к ним Васька, даже Пионер с тем, неожиданно печальным взглядом, каким я его видел в последний раз, в момент дематериализации, а за ними еще люди и обитатели моего первого лагеря, и Славяна, и обитатели тех лагерей, через которые я просто проскакивал, не останавливаясь. И все они стоят и смотрят на меня, такие, какими я их запомнил, а я делаю шаг к ним, теряю равновесие и падаю лицом вперед, прямо на робота. Последнее, что я слышу, это испуганный визг девушки-продавца и топот ботинок охраны, но я прихожу в себя уже не здесь.

– Ты хотел со мной познакомиться. Меня Яна зовут...
Развернуть

коллективное творчество (БЛ) Бесконечное лето Soviet Games Ru VN ...Визуальные новеллы фэндомы 

немного провтыкал с стартом.

все переносится на понедельник. начинать графоманить можно под этим постом

Regret 14:00

Berkyt_Attack 15:00

Kabanchik(Am2) 20:00
DeaDRaTT 21:00

peregarrett 22:00

Kommunizm 23:00


тема "Не дружелюбный лагерь и его обитатели"

коллективное творчество (БЛ),Бесконечное лето,Soviet Games,Ru VN,Русскоязычные визуальные новеллы,Отечественные визуальные новеллы,Визуальные новеллы,фэндомы

Развернуть

Бесконечное лето Soviet Games Ru VN Игры конкурс графомании коллективное творчество (БЛ) ...Визуальные новеллы фэндомы 

Да начнётся неистовая писанина!

11:00 Двадцатьвторой 
12:00 an22qw 
13:00 chelovek_motylek 
14:00 Regret
15:00 AzazelCyber
16:00 LordofDOTA2 
17:00 Rayder 
18:00 El Fuerte
19:00 JeyKey
20:00 d542 
21:00 Kabanchik(Am2) 
22:00 jrnidjan

23:00 kmolitor

24:00 berkyt attack

завершает дилда

тематика такова: "побег из совёнка", ограничений по фантазии нет. кто не успевает в своё время, тот пролетает(может пойти на 2 круг, писать мне в личку). размер=1000-2000 знаков

свой фрагмент писать в ответ к отрывку предыдущего автора 

офф топ сообщений просьба не оставлять.  

да начнётся хаос!

за лучший отрывок будет выдана медалька! 

Бесконечное лето,Soviet Games,Ru VN,Русскоязычные визуальные новеллы,Отечественные визуальные новеллы,Игры,конкурс графомании,Визуальные новеллы,фэндомы,коллективное творчество (БЛ)

Развернуть

Вечерний костёр(БЛ) Бесконечное лето Ru VN ...Визуальные новеллы фэндомы 

Вечерний костёр(БЛ),Бесконечное лето,Ru VN,Русскоязычные визуальные новеллы,Отечественные визуальные новеллы,Визуальные новеллы,фэндомы
Развернуть

Вечерний костёр(БЛ) Бесконечное лето Ru VN ...Визуальные новеллы фэндомы 

Вечерний костёр(БЛ),Бесконечное лето,Ru VN,Русскоязычные визуальные новеллы,Отечественные визуальные новеллы,Визуальные новеллы,фэндомы
Развернуть
В этом разделе мы собираем самые смешные приколы (комиксы и картинки) по теме Рыжая веснушки голая (+952 картинки)